markovskaya1: (Default)
"…Или опростимся. Вот вообще, опростимся до лаптей, до тощей котомки, до перепутий и перекрестков, до «налево пойдешь – коня потеряешь…», ты оставишь свой труд и быт, я свои омуты и заводи, да и пойдем навстречу ветру, на малиновый горизонт, на лазоревый ост, калики божьим словом.
Разучим все былины, все песни, все плачи и заплачки, сказания и побаски, а для баб молодых – частушки-припевки, да хороводное вытье.
Я возьму клюку, а ты – посох, я буду в рогоже, а ты в дерюге, с нами пес кривой, да кот хромой, сколько ни идем – все не отстают.
Обойдем вкруг земли, везде остановимся, ты станешь Лазаря петь, я – стихиры самоподобные, да так, что люди замрут как вкопанные, и слез своих не заметят.
А когда придем, наконец, в Ерусалим, то честно разделим монеты и хлеб, и пойдем кто куда: я в рогоже с клюкой, ты в дерюге с посохом, тебе пес кривой, мне кот хромой, тебе - господь ясноликий, мне – мои омуты и заводи, каждый сам по себе, а песни-былины, плачи-заплачки, частушки-припевки забудем намертво: они в дороге лишь и нужны".



markovskaya1: (Default)
"...Но прежде мы сговоримся, прежде мы сговоримся. Мы все это закрепим, и кровью подпишем, потому, что тут нельзя на самотек, это не наш путь.
Мы создадим орден, тайный, вступим в него торжественно и печально, и тут же закроем квоты для всех адептов – нам не нужен больше никто.
Я стану звать тебя Ты, а ты меня – Ты, а другие пусть говорят про нас Они, нечего больше про нас сказать. Мы будем одинаковы – я в желтом, а ты в косухе, мы возьмем кетмень и кистень, туда с другим и нельзя.
Мы еще поспорим немного, кто возьмет кетмень, а кто кистень, и когда ты уступишь, то я назову своего Толстяк, а ты назовешь своего Константин, потому, что нам позарез нужно победить.
Пойдем мы ночью, потому, что это такое дело для темноты, для безлюдных подворотен, для натянутых нервов, для бесстрашных членов тайного ордена, то есть, для нас.
Мы пройдем через мост, через дол, через черную грязь, через песчаные дюны, через запруды и речные перекаты, сквозь тундру и тайгу, сквозь границы и рубежи, сквозь пространство и время. Мы оставим позади все муниципальные образования, включая станицы, села и дальние хутора, и когда от нас отстанет последний деревенский пес, когда кончится уже хлеб и сыр, когда семь пар обуви будут выброшены в канаву, напрочь сношенные, когда почти иссякнут силы, но не остынет пыл, вот тут-то мы и придем.
И встанем вчетвером – я, ты, Толстяк и Константин. Мы – члены тайного ордена, а они – наши верные помощники, продолжение наших рук, инструменты наших суровых намерений, нашим именем палачи.
И я скажу вот мы и пришли, а ты скажешь ага, а Толстяк и Константин промолчат привычно, а я скажу вот тут мы ее подождем, а ты скажешь она обязательно появится, а я скажу но только давай мы опять сговоримся, потому, что мало ли что.
И мы опять сговоримся, потому, что если вы думаете, что это легко, то попробуйте сами – взять кетмень и кистень, и пройти больше ста парсеков, а потом затаиться и ждать. Чтобы, как только она появится, решительно и неотменимо сделать главное свое дело.
И ты спросишь шепотом а ты раньше когда-нибудь, а? а я отвечу, что нет, ты что, никогда, и ты вздохнешь та же фигня, а Толстяк и Константин ничего не скажут, у них-то наверняка это было уже сто раз.
И вот тут она появится.
Наша с тобой Смерть.
Белесая такая, невзрачная, тощая, ужас один. И мы возьмем в руки Толстяка и Константина, а они уже соберутся, сгруппируются, приготовятся, не впервой.
И тут я пойму, что не могу. И ты поймешь, что не можешь.
Что она такая маленькая и смотрит жалобно так, что сердце заходится. Такая, снизу вверх, в очечках кругленьких, волосы растрепанные, платье грязное, ноги в синяках, зареванная вся.
И тут я скажу ей ну, что ты, что ты, а ты ничего не скажешь, а достанешь из своей косухи карамельку в линялом фантике, а Толстяк и Константин тоже промолчат, только изумятся очень.
И мы погладим ее по голове, и отпустим на все четыре стороны, и она побредет неизвестно куда, пошатываясь, но хоть уже не плача.
И я скажу мы же сговорились? мы же сто парсеков, семь пар сапог, мы же орден тайный, мы же шли убивать свою Смерть, это дело всей жизни, как я теперь в глаза смотреть буду кетменю этому и кистеню?
А ты ответишь, что маленьких жалко, и пусть подрастет пока, и вот тогда – точно, а пока как-то, ну, рука не поднимается.
А Толстяк и Константин отвернутся с досадой - мы для них теперь клятвопреступники, и орден наш – фикция, и кровь наша – водица, и не о чем говорить.
И когда эта Смерть вырастет, и мы укрепимся в намерениях и в вере, и придем уже, полные решимости, то убивать ее будет нечем.
Разве что голыми нашими руками, разве что так…"

markovskaya1: (Default)
"Вот и заживем, вот и заживем, всем на зависть, содержательно и духоподъемно. Я заведу петуха и курочку, а ты – маленькую девочку, я назову петуха Егоров, а курочку назову Кантария, а ты свою девочку станешь звать Дочь.
Двор у нас будет огорожен плетнем, сверху крынки повесим, завьем плющом, выметем веником – гжель да палех, любо-дорого.
Егоров станет нас по утрам будить для нехитрых трудов – крестьянское хозяйство несложное, да хлопотное: то одно сломается, то другое из строя выйдет, всюду глаз нужен, да умелые руки.
Так то - умелые, а мы с тобой сначала будем новички, вчерашние горожане, и только потом научимся.
И вот тогда окончательно уже заживем, вот это вот – содержательно и духоподъемно, радуясь оптимизму Егорова, яйценоскости Кантарии, а про девочку Дочь будем знать только, что она ест «Матерну», ночью спит, а днем смотрит круглыми глазами, а что уж там видит – не узнаем, пока сама не расскажет.
Я буду говорить – ах, моя Кантария, ах, моя пеструшка, моя хохлатка!.. ах, мой Егоров, масляна головушка, шелкова бородушка!..
А ты будешь про девочку Дочь молчать, чтоб не сглазить.
Так и будем жить, всем на зависть, долго и счастливо, как получится будем жить, как умеем, так и проживем, как уже сможем.
А когда умрем, то тут-то девочка Дочь – взрослая, если не пожилая, встанет решительно, возьмет крепкой рукой Егорова за горло и Кантарию за горло, они немного посопротивляются, да и перестанут. И девочка Дочь сварит суп с домашней лапшой, здоровенную кастрюлю, выйдет, наконец, за плетень, и позовет всех соседей на поминки.
Но перед этим снимет с плетня крынки мои, глечики, горшки, кувшины, глиняные, расписные, гжель да палех, все мое любо-дорого, да и шваркнет оземь посреди двора".

мы

Oct. 4th, 2010 11:30 am
markovskaya1: (Default)
"А вот если б я села выпивать с Богом, то после третьей непременно бы спросила: «Ну почему?.. Ну почему ты решил именно так? Ты ведь словно одного лепил, не экономил, вон, сердце какое, вон, печень, быстрые мозги, ловкие руки, твердый шаг, зоркий взгляд.
Ты зачем нам дал такой мощный иммунитет, зачем влил по шесть кубов любви в каждую вену, зачем - сил на лошадиный цуг, и мы не знаем усталости, и боли никакой, кроме сердечной, а с ней умеем справляться с помощью медитаций и стиснутых зубов.
Ты нам одни книжки дал, одни и те же мультики, одну и ту же песочницу, даже мать-отец наши близнецы, даже санитарки в бесконечных детских больницах, даже щенки во дворе.
Это мог быть такой победитель, один, как целый народ, сплошные блицкриги и залпы из орудий главного калибра, это такое по-македонски, исключительно в десятку, такое – в глаз не порти шкуру, это все бы были заткнуты за пояс, залиты за воротник, под орех разделанные допреж.
Мы знаем все слова, все языки, все военные тайны, все шифры и коды, все явки и пароли, все входы и выходы, мы ампулу с ядом можем съесть и не подавиться, мы впереди паровоза можем, впереди самолета, впереди военно-морского флота, на одной ноге прыгать даже в мешках, даже с завязанными глазами, всё равно победим, выстоим, выживем, ударимся оземь, да и принесем вовремя алмазные подвески, секретный пакет в штаб дивизии, ложку к обеду, яйцо ко христову дню.
Мы можем сто книг написать, все про всё, от «Колобка» до «Войны и мира», не забывая про философскую апологетику, и статьи для «Хастлера». Мы же – брахманы, поэты, пассионарии, мы же как миокард и перикард, как алеф и бет, как Римский и Корсаков, как Бонни и Клайд.
А ты нас разделил, раскидал по разные стороны планеты, ты нас уменьшил на 50 процентов, распилил надвое, не монолит мы теперь, а по полземлекопа каждый, почему?»
А Бог, в этом месте как раз, поставит рюмку, и скажет: «Вот именно поэтому, заинька. Именно поэтому…»
И пойдет с усталой спиной, одинокий старик…
И не предъявишь. Бог, все-таки".

March 2014

S M T W T F S
      1
2 345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 12:34 pm
Powered by Dreamwidth Studios